Неожиданно Яндекс принес упоминание меня в чьем-то списке нравящихся фанфиков. Список представляет реальный интерес, далеко не всё из него читано.
Но я таки о своем.
Пока страничка открывается, пока листается, думаю - что?
"После Пламени""? Наоборот - "Невозвращение Короля"? Вряд ли что-то еще... Хотелось бы видеть "По разные стороны" - но увы, фэндом таки прошел мимо этой повести, а жаль.
... долистала, уронила челюсть.
Вот уж ЧЕГО не ожидала.
"Холодная осенняя земля".

Рассказ, который Гарет справедливо назвал страшноватым.
В свое время мы хотели выложить их (и рассказ, и отзыв) в "Библиотеку Тол-Эрессеа", но меня накрыла болезнь и как-то вот отзыв так и остался лежать у меня в почте. Выложу-ка я его сейчас.
И да, если вы не читали "Холодную осеннюю землю", то сначала прочтите Гарета. Он _не_ советует читать этот рассказ и объясняет, почему.

Гарет. Облики страха
Гарет. Облики страха
Все началось с просьбы Альвдис написать отзыв на «Холодную осеннюю землю». Прочитал, задумался, написал первые слова отзыва «Страшноватый рассказ»... И осознал, что это будет правдой для меня, но не для читателя. «Холодная осенняя земля» действительно жутка, но... это другая жуть. Не та, что обычно встречается в литературе фэндома. Попытался объяснить разницу, понял что пары абзацев для этого недостаточно, потом - что двух страниц тоже недостаточно. В результате на свет появился данный текст, а Альвдис осталась без обещанного ей отзыва.

​ Люди, которые боятся страшного, и страшное, которого боятся люди
Начнем с начала. Страшное в тексте (не обязательно литературном, иная статистика пожутче всех Фредди Крюгеров и Дракул вместе взятых будет) бывает очень разным. У ужаса много граней: изысканное словесное кружево Лавкрафта и неуклюжие бюрократические формулировки уголовных дел, жуткое‑в‑обыденном Кинга и жуткое‑за‑гранью авторов dark fantasy... Но у всех этих текстов общий источник ужаса - хорошему человеку нелогично плохо. Страх рождается из сопереживания жертве, из ощущения что на его месте мог бы оказаться и читатель...
Именно хорошему - история о том, как группа граждан со слесарными инструментами в руках затащила в темный подвал А.Р. Чикатило и там сотворила с ним нечто страшное может вызывать самые разные эмоции - от брезгливости до гордости торжеством правосудия, но вряд ли среди них будет страх. Трудно представить себе читателя, отождествляющего себя с таким персонажем.
Именно человеку (эльфу, гному, абу или иному существу, воспринимаемому читателем как схожее с человеком). Читателю тяжело проникнуться болью компьютера, зависшего из‑за перепада напряжения в сети, или проникнуться трагедией бокра, бодланутого глокой куздрой.
И именно нелогично (непредсказуемо, неожиданно). Страх - дитя неопределенности. Гибель героя в финале рассказа «Поезд в Освенцим» может вызвать сопереживание, но вряд ли - страх. Уже из названия ясно, что рассчитывать на хэппи‑энд не стоит и читатель морально готов к струйкам дыма над печами крематориев. А вот финал лукьяненковского «Поезд в Теплый край» - это действительно жутко.
Итак со страхом определились. А теперь вернемся к литературе фэндома.

​ Три лица страха
Хорошему человеку нелогично плохо. Почему? У этой ситуации есть по меньшей мере три возможных источника.
Источник первый - нечто, не движимое злой волей. Неумолимые законы природы, побочный эффект чьих‑то действий, стаи саранчи или орды орков (мало отличающиеся друг от друга как по разумности действий, так и по разрушительности последствий). Все это было у Профессора - тонущие острова и материки, нашествия варваров и орков, стаи волколаков в предгорьях Карадраса, Долгая зима и кардоланская чума...

Как ни странно, этот источник жути не слишком популярен в литературе фэндома. Профессор создавал «мифологию для Англии», старую добрую мифологию, в которой победа над бешеным волком или потушенный пожар ничуть не менее достойны, чем разгром вражьих полчищ. Литература же фэндома одним из корней уходит в советскую (антисоветскую) мифологию с ее великим противостоянием наших героических разведчиков и их подлых шпионов, мифологию в которой волк может взбеситься лишь от укуса империалистической шавки, а дома горят только в результате поджога кровавыми чекистами1. На периферии фэндомской литературы этот источник страшного появляется - но все больше на периферии...

Все прочие источники страшного связаны с чьей‑то злой волей. Что, в общем‑то и неудивительно. Жуть, целенаправленно организуемая ближнему своему, как правило страшнее, чем результат неудачного стечения обстоятельств. Однако видов злой воли и, соответственно, источников страшного существует более одного... И различаются они отношением носителя злой воли к жертве.

Самый распространенный случай - это обыденная злая воля, логика насильника2, для которого жертва - не ближний, а то и вообще не человек. Так, тварь дрожащая, и насильник право имеет делать с ней, все что пожелает... Именно так ведут себя толкиеновские орки, любящие «позабавиться» с пленниками, именно так поступают Мелькор и Саурон у Толкиена, не стесняясь в средствах достижения своих целей. Самые жуткие эпизоды «Сильмариллиона» - Альквалондэ, Лосгар, падение Дориата и Гаваней связаны с тем, что на какое‑то время для Нолдор другие эльфы (в том числе и другие Нолдор) превращаются в «предателей» и «трусов», с которыми можно поступать как угодно...

Вот этот источник страшного в фэндомской литературе используется более чем активно. Злодейства «плохих» зачастую являются если и не единственным, то основным аргументом в пользу «хороших». Пепел деревень, сожженных орками (вырезанных нуменорцами) стучит в сердца авторов, кровь женщин, стариков и детей, павших от руки слуг Моргота (рабов Валар) ручьями и реками течет по страницам фэнфиков... Образы эти от частого употребления, конечно, несколько потускнели, но по прежнему способны напугать.

К этому источнику ужаса непосредственно примыкает вариант «Сам ты будешь себе прокурором, судьей и палачом». Муки совести зачастую бывают страшнее любых страданий физического тела и трудно сказать, когда было страшнее тому же Маэдросу (и когда читателю страшнее за Маэдроса) - когда орки приковывали его к ангбандским скалам или же в Альквалондэ, когда он поднеся к глазам окровавленные руки осознал, что же он только что натворил...

Впрочем, плоды обыденной злой воли не превосходят пресловутый «среднестатистический уровень средневекового зверства». Для жившего в благополучной консервативной Англии середины XX века братоубийственная резня сама по себе была изрядным ужасом. Но представители российского фэндома конца XX‑начала XXI века по книгам и фильмам знают о нашей Гражданской, своими глазами читали в газетах о гуманитарных бомбардировках в центре Европы, захватах заложников в школах и родильных домах, листавших криминальную хронику. И зверства толкиеновских орков или нуменорцев‑по‑Ниенне, не говоря уж об обычной братоубийственной резне ужасны лишь изнутри Средиземья, мирного и благополучного в сравнении с Землей XXI века. Да и моральные страдания феанорингов в эпоху «вьетнамского» и «афганского» синдромов не кажутся чем‑то принципиально новым...

И чтобы читателя проняло до печенок авторам приходится прибегать к третьему источнику ужаса. К зверству ради зверства, далеко выходящему за рамки «среднестатистического средневекового уровня». К ситуации, когда насильник видит в жертве равного, ненавидит его лютой ненавистью и эту свою ненависть выражает в жестокости. В этом случае ужас связан не только, а порой и не столько со страданиями жертвы. Само существование такого насильника - это уже страшно, это неправильно...

У Профессора этот тип ужаса не представлен. Мелькор и его орки, конечно, по всякому куражатся над своими жертвами, но это - не более чем поганенькое развлечение. А вот в литературе фэндома запредельная жестокость‑дочь ненависти прописалась прочно3. Хрестоматийный пример - издевательства над ЧКА‑шным Мелькором в Валиноре.

Конечно, тремя перечисленными вариантами источники ужаса не ограничиваются. Однако прочие виды жути для литературы фэндома не слишком актуальны. К примеру, любимый прием современных авторов хоррора, непонятное страшное, то ли разумное, то ли неуправлямо‑хтоническое, так и не объясненное до конца, у Профессора встречается раза полтора (непонятные чудовища, мельком упомянутые Арагорном, да нагнетающие жути барабаны Мории), а в литературе фэндома не встречается вообще. Фэндомская литература либо играет внутри толкиеновской системы, ссылаясь на уже известные ее элементы, (классические дописывания) либо достраивает эту систему, объясняя новые элементы (классические апокрифы), и такую роскошь как непонятное позволить себе не может...

Четвертое лицо страха
А вот теперь‑то можно вернуться к «Холодной осенней земле» Альвдис. Это страшный рассказ, но его жуть отличается от разобранных выше типов ужаса... Потому что в нем жестокость творится осознанно, без крохи ненависти, с четким и однозначным пониманием того, что совершается грязное и подлое дело и совершающий его приносит боль и ужас в последние мгновения жизни своих жертв - и в каждое мгновение своей жизни, сколько бы их не осталось...
Подобное мне не встречалось ни у Толкиена, ни в фэндомской литературе. Да и в литературе Земли такое появляется нечасто. Хорошие люди, совершающие подлость, входят в историю либо как злодеи (и тогда совершенная подлость заслоняет человека), либо как хорошие люди (и тогда подлость забывается). Исключения вроде Хлудова редки. И, пожалуй, к лучшему - слишком уж мрачен был бы мир, в котором Хлудовы и Дирнауры являются привычным явлением.
«Холодная осенняя земля» - безусловно сильный в литературном отношении рассказ... Но рекомендовать его читать... Только как горькое лекарство. Когда все совсем плохо или, напротив, когда все слишком хорошо. Ибо, как уже сказано этот рассказ наполняет слова «мрачный» и «жуткий» новым содержанием4.

1 Характерно, кстати, что гибель Белерианда и Нуменора, у Профессора особенно не объясняемые, во многих фэндомских произведениях трактуется как результат злой воли Валар/Мелькора с Сауроном.
2 Во избежание путаницы - здесь и далее слово «насильник» используется в несколько устаревшем значении - человек (разумное существо), творящий насилие. Не обязательно в половой сфере, а применительно к нашей теме - скорее всего вне ее (и Профессор и его российские продолжатели в большинстве своем весьма целомудренны). Простите за возможную путаницу, но более внятного синонима мне найти не удалось, увы...
3 И, подозреваю, она опять таки уходит корнями в советскую (антисоветскую) мифологию. Во всяком случае гады‑садисты, краснопузые упыри и золотопогонные мучители являют собой типаж вполне архетипический...
4 Впрочем, внимательный читатель уже мог обратить внимание, на то как легко и не без ерничества пишу я о привычных ужасах и как неохотно касаюсь «Холодной осенней земли». Лишний раз нырять в этот темный омут как‑то не хочется...

Если же вы всё же хотите этот рассказ прочесть, то вот он. О жестоких слугах Келегорма, бросивших сыновей Диора умирать в лесу. Строго по канону. Строже некуда. Не надо меня пускать в канон... я в апокрифах безопаснее.

И да, раз уж зашла речь.
Для меня очень многое из того, что я писала, - в прошлом. Скажем, идеи "После Пламени" уже никак. Или там с "Эанарионом" мои отношения довольно... гм, изменившиеся.
Но вот этот рассказ - это ТЕ самые "слуги" ТОГО самого Келегорма, который весь такой Светлый в "Белых стрелах".
И Хэлгон был таким же. Просто на момент действия этого рассказа он лежит серьезно раненый белой синдарской стрелою...

Обзорщикам, поскольку статью Гарета прочесть уж точно надо!
[L]alwdis[/L] <a href="http://alwdis.diary.ru/p203317892.htm">выкладывает</a> статью Гарета "Облики страха" к ее рассказу о гибели сыновей Диора